Господин председатель, господин мэр, коллеги...
КОГДА МЫ ГОВОРИМ О ЕВРОПЕ, МЫ НЕ ВСЕ ПОДРАЗУМЕВАЕМ ОДНО И ТО ЖЕ
Когда мы говорим о Европе, мы не все подразумеваем одно и то же. Нас учили Европе в детстве, когда мы ходили в школу, перечисляя нам названия стран, входящих в неё, площадь этих стран в квадратных метрах, названия рек, текущих в этих странах, километры, пройденные этими реками, названия каких-нибудь горных цепей и при случае перечень полезных минералов, которые они содержат. Столько названий, столько чисел, всё абстрактно.
И всё же мы знаем, что такое Европа, хотя, когда мы о ней говорим, мы не все подразумеваем одно и то же. Мы знаем, что такое Европа, потому что к первым абстрактным, поверхностным и малозначимым понятиям начальной школы мы со временем добавили слой за слоем последующих углублений. Но эти углубления развивались неоднородно. Едем в Германию — и углубляем Германию. Смотрим французский фильм — и углубляем Францию. Покупаем Swatch — и углубляем Швейцарию. Читаем газету — и углубляем те европейские страны, новости о которых эта газета приводит. И прежде всего смотрим телевизор — и углубляем те европейские страны, о которых на экране видим изображения и слышим новости.
Так выходит, что мы знаем о далёких странах, на другом краю земного шара, гораздо больше, чем о многих европейских странах. Мы знаем всё об улицах Сан-Франциско и небоскрёбах Нью-Йорка, в совершенстве различаем неуловимые органолептические вариации тех четырёх-пяти разных видов гамбургеров с единственным вкусом дешёвого майонеза, что составляют кулинарное искусство великой заокеанской страны, прекрасно знаем, что в месте, где вчера взорвались атомные бомбы, сегодня есть красивые вещи под названием Sony, которые отличаются от других под названием Panasonic, не путать с Kawasaki, Mitsubishi и Karaoke.
Так выходит, что о многих европейских странах мы не смогли бы вести речь дольше минуты. Приходит ли на ум каждому из вас хотя бы одно имя польского художника? Или имя албанского поэта? Или болгарского музыканта? Венгерского писателя? Румынского композитора?
Когда мы говорим о Европе, мы не все подразумеваем одно и то же. Часть Европы существует в умах многих из нас как абстрактный призрак. Мы набиваем себе рот Европой, а если разобрать ком, обнаруживаем, что в значительной части жевали воздух. Мы знаем уже названия всех районов Нью-Йорка, хотя никогда там не бывали. Но умеем ли мы все перечислить, из стран Восточной Европы, хотя бы по два названия городов каждой из них? У меня сильнейшие сомнения.
Бесполезно тешить себя иллюзиями. Будущее Европы проходит через Европу. То, что не познано, НЕ СУЩЕСТВУЕТ! Будущее Европы, если оно будет, — а я верю, что будет, — проходит через взаимное познание стран, входящих в неё.
РУМЫНИЯ И РУМЫНСКИЙ НАРОД
Среди всех стран, о которых мы почти ничего не знаем, есть одна, в отношении которой наше невежество становится особенно вопиющим, ведь народ этой страны сильно сродни нам. Я говорю о Румынии, само название которой явно отсылает к нашей итальянской столице.
Румынский народ — латинский народ, весьма близкий нашему. Его традиции, нравы и обычаи, его язык, его моральные ценности имеют много общего с нашими, как и его соматические черты и все выразительные категории, составляющие так называемое невербальное общение.
Румынский народ — латинский народ, как и наш, и даже больше. Когда Римская империя рухнула в Италии, она ещё долго продолжалась в стране, которая сегодня является Румынией.
Удивляет всякого итальянца, у которого была возможность посетить Румынию, величайшая приязнь и уважение, которые румыны питают к итальянскому народу, истории и культуре. Они с любовью считают нас своими богатыми кузенами, и тягостно в этой связи сознавать, что почти все итальянцы не только не думают о румынском народе как о наших бедных кузенах, но и вовсе не считают румынский народ народом, родственным нашему. Часто средний итальянец даже мысли не допускал, что румынский народ существует, разве что касательно и искажённо, в связи с международными футбольными событиями, телевизионно-зрелищными (и мысль бежит к образам румынской революции 1989 года) или с уголовной хроникой. Сам факт того, что мы сейчас, в этом зале, говорим о румынском народе, вызовет у некоторых чувство «странности», вроде «при чём тут румыны?» — мысль, которая не возникла бы, если бы мы вместо этого занялись нашими культурными отношениями с французским или испанским народами, народами, близкими нашему по происхождению и приязни не более, чем румынский, знаем мы это или нет.
Знаете ли вы, здесь присутствующие, вы здесь отсутствующие... знают ли наши граждане, что вот уже несколько лет в домах румынских городов привычно смотрят итальянское телевидение, ровно как у нас? Города теперь подключены к кабельному ТВ, которое транслирует со спутника программы со всей Европы, и итальянские сети RAI и Fininvest — любимые у румынского народа. Они видят все наши каналы или почти все. Среди молодёжи, среди подростков уже нормально учить итальянский, смотря итальянские телепрограммы. А знаете ли вы, каковы последствия такого явления? Телевидение, как известно, — наш великий раздатчик мод, социальных правил, верований и ценностей. Как уже Поппер подчеркнул незадолго до своей смерти, если падение ценностей сегодня поражает новые поколения, то происходит это потому, что такое падение ценностей внушается именно телевидением. Что касается нашей сегодняшней темы, очевидно всякому, кто остановится подумать, что румынская молодёжь сегодня впитывает из нашего телевидения в своих домах все наши итальянские моды, итальянские верования, итальянские ценности, итальянские современные мифы. Проще говоря, они становятся день за днём всё более итальянцами, ведь то, что способствует формированию народа, есть не что иное, как общность языка, правил и ценностей. Я не хочу здесь устанавливать или обсуждать, благо это или зло. Я хочу лишь утвердить эту реальность фактов, потому что она нас касается, даже если на первый взгляд самым поверхностным из нас могло бы показаться обратное.
Проникновение итальянской мысли в Румынию — событие, которым не стоит пренебрегать. Но не в этом фокус моих размышлений. Что удручает и тревожит в этом колоссальном явлении общения между двумя народами, итальянским и румынским, — это однонаправленность потока информации. Румыны знают об Италии всё больше. Итальянцы по-прежнему ничего не знают о Румынии. Какой-нибудь глупец сможет порадоваться такой асимметрии во имя печальной вспышки бесплодной националистической гордости. Правда же в том, что румыны с каждым проходящим днём добавляют нашу культуру к своей, тогда как мы никогда не добавляем их к нашей. А невежество в чём-либо, как мне известно — и надеюсь, известно и присутствующим: присутствующим присутствующим, присутствующим отсутствующим, отсутствующим присутствующим, а отсутствующих отсутствующих опустим, — невежество в чём-либо, повторю, никогда не может быть похвальбой или гордостью и уж точно ни на что не годится.
Я сознаю тот факт, что наши малые усилия вряд ли изменят ход событий столь огромного масштаба. Тем не менее мы должны действовать — с силой, сознанием, волей и мудростью — во всех областях, где чувствуем, что можем вызвать улучшение, даже если такое улучшение мало что возвращает в плане избирательной отдачи тому, кто его предлагает и осуществляет. Куда больше приносит — увы, и прежде всего, увы для нас — оскорбить очередного иммигранта.
Этой резолюцией мэр и джунта обязываются организовать в Генуе обширное мероприятие о современной румынской культуре.
КУЛЬТУРНОЕ МЕРОПРИЯТИЕ, ЧТОБЫ КОМПЕНСИРОВАТЬ ДЕЗИНФОРМАЦИЮ СМИ
Видите ли, когда чуть раньше я утверждал, что информация, поступающая к нам из Румынии, нулевая, я выразился неточно. В действительности СМИ время от времени снабжают нас новостями, связанными с существованием Румынии и румын. К несчастью, отбор информации, осуществляемый СМИ, выглядит весьма своеобразно: действия румын интересуют газеты прежде всего тогда, когда речь идёт о преступных деяниях, таких как изнасилования и убийства, совершённые отдельными сбившимися с пути преступниками в нашей стране, которые становятся новостью именно когда преступники не итальянцы, а телевидение озабочивается дать нам представление о Румынии лишь когда речь идёт о том, чтобы послать туда, в Трансильванию, за счёт итальянских налогоплательщиков, съёмочную группу — заснять и показать нам в прямом эфире все слёзы грубых плачущих родителей красивой любовницы убийц из так называемой «банды белой Uno».
Мы не можем называть «информацией» эту столь типичную для наших современных СМИ манеру фильтровать в негативе новости, которым придаётся значимость. «Дезинформация» часто была бы более подходящим ярлыком. Это нравственное требование, проникнутое велениями просвещённой и дальновидной этики, — действовать в противодействие этой нарастающей катастрофе автоматической дезинформации. Прогресс техники сегодня увеличивает объём информации, которую можно передать. Но в той же магме информации экспоненциально растёт и оглушительный фоновый шум, составленный незначимой информацией, то есть та автоматическая фильтрация в негативе информации, о которой я уже упоминал мгновение назад, — плод потребности любой ценой привлечь самые простые умы, чтобы остаться на рынке.
Переходя к конкретике, мы считаем, что организация в Генуе мероприятия о современной румынской культуре приоткрыла бы щель в то прекрасное, что может передать всем нам близкий нам народ, такой как румынский. Щель, которую затем каждый из нас, генуэзцев, сможет по своему усмотрению решить углублять или нет.
Сколько итальянцев знают, что величайший румынский поэт Михай Эминеску уже в прошлом веке предвосхитил в своей лирике физические и философские интуиции, лежащие в основе теории относительности Эйнштейна?
Слишком, слишком многого мы не знаем о стране, которая зато узнаёт о нас всё. До 1989 года препятствием познанию было мрачное нагромождение взаимных политических цензур. После румынской революции препятствие познанию с нашей стороны — лишь инерция, которой мы должны противостоять, инерция отсутствия любопытства, кроме того, что внушается беспрестанным, однородным и гомогенизирующим извержением с экранов наших домашних телевизоров.
Какой-нибудь недотёпа мог бы возразить, что у Генуи были бы другие приоритеты, более важные проблемы, нежели организовать культурное мероприятие, к тому же о Румынии — стране, в которой даже не снимают телесериалы и теленовеллы, стране, стало быть, слишком мало телевизионной, чтобы заслужить наш интерес. Таким гипотетическим недотёпам мы ответили бы, что в управлении городом, большим городом, деятельность одного рода не исключает другую иного типа и что именно потому, что есть разные приоритеты, и были учреждены разные департаменты. Если возражения и были бы против нашего предложения, они должны были бы основываться исключительно на доводах культурного рода. Департамент по культуре существует, чтобы заниматься культурой, а не чем-то иным.
Если же кто-нибудь опасался бы, что городской бюджет мог бы пострадать от проведения такого мероприятия, отвечаем сразу, что такой опасности не возникло бы. Видите ли, угодно случаю, или скорее нашей истории, чтобы в Генуе было большое предприятие под названием Ansaldo, у которого теснейшие торговые отношения с Румынией и огромные интересы там, поскольку оно только что построило в Румынии большую электростанцию, и нам известно, что вскоре оно построит ещё одну, и речь идёт о заказе в сотни миллиардов. Мы уверены, что муниципалитет сумеет получить для этого мероприятия важную экономическую поддержку от Ansaldo, рассеяв так и это возможное возражение.
И тогда дадим зелёный свет проведению этого мероприятия, которое привело бы нас как можно скорее к тому, чтобы составить представление о традициях, науке, искусстве, кино и театре современной румынской культуры.
И будем так питать наше желание и мечту, чтобы в недалёком будущем другие аналогичные мероприятия привели нас к большему знанию всех тех европейских стран, о которых мы знаем мало, чтобы немного приблизить нас к той далёкой цели, достигнув которой, когда в Европе говорили бы о Европе, все немного больше подразумевали бы одно и то же.
Роберто Квальи
